Дом для чиновников Государственного банка

«В октябре 1941 г. умерли от голода все бабушки и дедушка, а отец, мать и мы с братом перешли жить на казарменное положение в одну из аудиторий ЛФЭИ (в последней аудитории 2-го этажа). Жили вместе с другими, 20 человек. Хорошо запомнилось два эпизода — сравнительно небольшой снаряд пробил два этажа здания, но не взорвался. Второй эпизод — вместе с мамой я сидел за колонной со входа в Садовой. Мама приказала не высовываться, и в этот момент упала бомба на Апраксин двор, напротив института. Всё здание заходило ходуном. А некстати высунувшийся из-за колонны знакомый мальчик был убит на моих глазах… Вспоминаю тёмные дни ноября. Часто объявляли воздушную тревогу, и весь двор института наполнялся тенями людей с фосфорными значками на одежде. Всем жителям выдавали специальные медали, покрытые фосфором (вредным для здоровья), чтобы в тёмное время суток они не натыкались друг на друга, так как освещение отсутствовало, и весь двор был усыпан „блокадными светлячками“, которые направлялись в круглый двор, где в подвальных помещениях Центрального банка находились бомбоубежища. Вряд ли архитектор Кваренги предполагал использование этих подвалов в подобных целях», — вспоминал профессор, заведующий кафедрой финансов Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов Михаил Романовский.

После войны здание было расселено, восстановлено и передано Ленинградскому финансово-экономическому институту (ЛФЭИ), преобразованному позднее в университет. В советское время в нём находились общежития и многие выпускники, особенно иностранные, часто вспоминают свои студенческие годы на лестницах № 1–6.

Золотое XIX столетие

Квартирный вопрос остро стоял перед администрацией Ассигнационного банка с момента его основания. В середине XIX века кассиры получали на первом этаже главного корпуса квартиры, переделанные из кладовых медной монеты. Эти квартиры были двухэтажными — с так называемыми антресолями. Бытовое удобство такого решения и соответствие его характеру и статусу банковской деятельности вызывает вопросы. Так, кассир Тиц получил квартиру — точнее, комнату — на внешней стороне здания по соседству с присутственным местом, при этом его кухня, отделённая от квартиры общественным коридором, находилась рядом с отделом кредитных билетов, и кухарка вынуждена была сновать между квартирой и кухней, расталкивая и беспокоя посетителей.

На углу Банковского переулка и набережной канала ещё Джакомо Кваренги был построен двухэтажный дом для служащих банка. В 1817–1826 годах в этом доме жила семья будущего композитора Александра Даргомыжского. Его отец Сергей Николаевич занимал должность правителя канцелярии Коммерческого банка. В служебной квартире семья Даргомыжских прожила пять лет, а будущий композитор написал свои первые произведения.

В 1878 году руководство банка серьёзно обеспокоилось вопросом расширения операционных помещений. Было решено путём постройки жилого флигеля во дворе и надстройки существующего дома для чиновников до пяти этажей освободить основное полукруглое банковское здание от квартир и тем самым дать дополнительные рабочие помещения для банка.

В 1880–1883 годах архитектором Оскаром Тибо-Бриньолем было завершено строительство жилого дома по Банковскому переулку, начатое Василием Эстеррейхом. Монументальное пятиэтажное здание с закруглённым углом и эркером по центру, сохранилось почти неизменным до настоящего времени. В нём находилась и 12-комнатная квартира управляющего с отдельным выходом во двор банка — квартира № 1.

XX век начинается

Управляющие жили в угловом здании до 1905 года, когда была оборудована отдельная квартира на третьем этаже главного корпуса. Андрей Тимашев, младший из четырёх сыновей Сергея Тимашева, писал в своих воспоминаниях:

«В 1903 году, когда отцу было только 45 лет, он был назначен управляющим Государственным банком. Мы переехали в огромную квартиру, которая предназначалась управляющему, в самом здании банка. Неизгладимо сохранились в памяти почти все детали этого во всех отношениях замечательного жилища.

Государственный банк был как бы отдельным городом внутри Петербурга, между Садовой улицей и Екатерининским каналом. Это громадное здание было частично двухэтажным. Только в центре его был ещё и третий этаж: квартира управляющего. В столовой стоял огромный буфет, а в одном из его ящиков всегда находились сладости, которые, однако, часто бывали подвержены полузаконченому нападению.

Окна во всех комнатах были большие, двойные, а в детской даже тройные. Каждое утро зимой истопник топил большие кафельные печи берёзовыми дровами. Над частью второго этажа был ещё более низкий третий, где помещались „людские“ (т. е. для прислуги) и кухня. Между кухней и буфетной рядом со столовой находился «ручной» лифт, по которому присылали из кухни кушанья.

Помню, что в комнате Мамы на всех трёх подоконниках всегда были красные камелии, которые Мама особенно любила. Вечером мы с Мамой сидели у левого из трёх окон залы — с потушенными у нас огнями и приспущенной шторой. А на Садовой у ворот банка ломилась с криками толпа. Отдельные люди карабкались вверх по забору. Тогда выведена была из караульного помещения полурота солдат, которые встали шпалерой вдоль двора с винтовками наизготовку. Ведь около двора в подвале лежал золотой запас Российской империи. Тогда народ постепенно отхлынул».

Первоначально в здании было всего 48 квартир. Высшие служащие банка — директора отделений, их помощники, главный бухгалтер, главный контролёр, главный кассир — занимали квартиры в 10-11 комнат площадью 360-400 квадратных метров на первой и третьей лестнице. Самые маленькие, 2-3-х комнатные, площадью в 60-90 квадратных метров, располагались на лестницах № 4–6 и предназначались для младших служащих.

Вскоре стало понятно, что казённых квартир не хватает, и самые большие из них разделили на две, доведя общее число апартаментов до 56. Получали квартиры в порядке очереди, по старшинству, в соответствии с рассчитанной нормой комнат.

В первую очередь размещались высшие чиновники банка, затем лица, обязанности которых требовали постоянного присутствия на его территории, а оставшиеся — «по установившемуся обычаю распределять квартиры» — при наличии свободных и по одной на каждое отделение. При увольнении следовало незамедлительно оставить служебное жильё, за этим внимательно следил смотритель зданий. После смерти чиновника в некоторых случаях делались исключения и семье покойного разрешалось какое-то время — от месяца до года — проживать в казённом помещении.

Время шло, служащие росли в чинах, семьи их увеличивались, что порождало необходимость постоянно пересматривать нормы площади и переселять жильцов как внутри здания, так и в корпуса казарм, и даже выселять в город с выплатой соответствующего пособия. Стоит отметить, что помимо чиновников, их детей, родителей, домочадцев, в квартирах проживала и прислуга. Например, директор банка Ефим Сланский просил подобрать ему квартиру большей площади взамен 7-комнатной № 15, поскольку помимо жены и шести детей с ним проживали два племянника-сироты и четверо слуг. Впрочем, переселение ему не слишком помогло. Переехав в новую большую квартиру №25/26, Ефим Николаевич был вынужден принять ещё четырёх сирот — дочерей свояченицы.

Каждое перемещение вызывало уйму споров, и если положение высших чиновников не подвергалось сомнению, то разные отделения банка регулярно предлагали выселить представителей конкурирующих департаментов: бухгалтеры — кассиров, кассиры — экзекуторов, экзекуторы — контролёров, контролёры — заведующих кладовыми. Однако характер и режим банковской работы требовал от всех старших чинов почти круглосуточного пребывания на работе. Старшие кассиры после окончания рабочего дня до глубокой ночи сдавали кассу, старшие бухгалтеры — составляли отчёты, заведующие кладовыми должны были уходить последними и приходить самыми первыми. Выселение с компенсацией квартирных расходов не позволяло снимать квартиры не только вблизи банка, но даже в центре города. Стоит упомянуть, что казённые квартиры предоставлялись бесплатно, что позволяло в среднем экономить как минимум один месячный оклад в год.

Изящным решением проблемы стала практика присоединения к выделенной квартире одной-двух комнат из соседней квартиры. Например, архитектор Матвей Чижов обратил внимание, что в квартире № 19, выделенной новому священнику банковской церкви отцу Иоанну Добровольскому, на одну комнату больше положенного, и попросил присоединить её к своей квартире, поскольку в его семье ожидалось пополнение. Со временем были объединены квартиры № 19/20, № 21/22 и так далее. При вступлении в должность нового директора Виктора Арцимовича, ему выделили квартиру № 10 — ту самую, где проживал архитектор Чижов, — прибавив по одной комнате от квартиры № 9 — тоже директора банка, Николая Немеца, — и новой объединённой квартиры №19/20, которую отдали Чижову, переселив банковского священника отца Николая Близнецкого (квартира № 19) и заведующую купонным — женским — отделом Ольгу Лебединскую (квартира № 20). Результаты этих многочисленных перепланировок хорошо заметны в наши дни из-за сохранившихся от анфиладных переходов ниш в аудиториях и кабинетах. Более того, на лестницах № 4–6 квартиры объединились по мере необходимости как на одной лестничной площадке, так и смежные квартиры на разных лестницах. Особый интерес вызывает самая большая квартира №4/32, состоящая как следует из её номера, из квартиры № 4 по первой лестнице и № 32 по четвёртой. В этой квартире проживал товарищ (в смысле — заместитель) управляющего банком, поэтому она была самой роскошной после квартиры самого управляющего в главном здании. 

Помимо жилых построек в Госбанке функционировал целый комплекс инфраструктурных объектов: медицинский стационар, аптека, детский сад, прачечная, торговые лавки, почтово-телеграфное отделение и так далее. Если отцы семейств ежедневно общались на работе в главном здании, то их домочадцы регулярно встречались на лестничных клетках и во дворах, ходили друг к другу в гости, ездили друг к другу на дачи, играли в карты, лечились у одних врачей, крестили детей, венчались и исповедовались у одного священника.

«Дмитрий Тимофеевич Никитин, из курских помещиков, проходил службу по финансовому ведомству. До перевода в Петербург товарищем управляющего Государственным банком он занимал пост управляющего его отделениями сперва в Тифлисе, потом в Москве. Жена его, Доротея Георгиевна, тоже из курских дворян, была идеальной женой и матерью. У Никитиных было две дочери, старшая Анна, на год старше меня, и младшая Мария, или Муся, на два года меня младше. Муся была исключительно талантливой поэтессой, её стихи печатались в „Новом Времени“ когда ей не было пятнадцати лет, и она делала прекрасные переводы французских поэтов. Она была хорошенькой, но несколько слабого здоровья, а потому предметом особенных забот не только родителей, но и своей сестры, которая в ней души не чаяла. Никитины занимали большую казённую квартиру в здании Государственного банка. С ними постоянно жила тётушка Доротеи Георгиевны, которую все называли тётя Соня. При девочках была приставлена француженка. Сами Никитины вели сравнительно тихий образ жизни, большую часть вечеров проводили дома, раз в неделю играли в карты. Но молодёжью их дом был всегда полон. Начиная с шестого класса гимназии, когда Ане минуло шестнадцать лет, стали часто устраиваться танцевальные вечеринки: за рояль охотно садилась тётя Соня, и мы с увлечением танцевали.

К зимним развлечениям относилось катание на коньках, изящный спорт, который мне не давался из-за прирожденного дефекта равновесия. Во внутреннем дворе Государственного банка был устроен прекрасный каток для старших чинов и молодёжь, бывавшая у Никитиных, прилежно им пользовалась», — вспоминала Ирина Еленевская, дочь высокопоставленного сотрудника царского Министерства иностранных дел.

На лето чиновники (включая священника, диакона и псаломщика) выезжали на дачи. В это время в их квартирах иногда размещали счётчиков и даже сторожей.

«Помню я переезды из Петербурга в Дудергоф. С утра у нашего дома стояли два воза. На один поднимали детские кроватки, сундуки с летними вещами. На второй — декоративные растения, клетку с канарейками, пока они у нас водились, и разную мелочь. Вообще же на даче всё было на городской лад. Нас отправляли с гувернанткой на поезд, как только возы отъезжали. Очень радостно было, приехав, обежать все комнаты, спуститься в „низ“ и ждать, когда на дороге появятся возы», — писала Вера Беккер, дочь архитектора Банка Матвея Чижова.

Как среди чиновников, так и среди их жён и детей, было немало творческих людей — музыкантов и композиторов, писателей и поэтов, художников и архитекторов, актёров и актрис.

«Лиза была дочерью известного врача, имевшего в центре города комфортабельную казённую квартиру от Государственного банка. Благодушные отец и мать, гостеприимство, беспорядок, граничащий с богемой. Помню, случалось мне бывать у Мартыновых: самовар и тарелки с закусками с утра до ночи не сходили со стола. Едят и пьют, и требуют подогреть самовар все, кому не лень: товарищи братьев, подруги сестры, знакомые родителей и так, шапочные знакомые, зашедшие на перепутье. Кто-то ночует и залёживается поздно утром на одном из многочисленных диванов. В то время, как за столом уже идёт бесконечный завтрак, с дивана и подушки поднимается всклокоченная голова, и добродушный хозяин, небольшой, чёрненький и приятный человек, шикает на смеющихся младших детей, торопящихся в гимназию.

— Тсс! Дайте выспаться гостю, может, вчера кутнул, а то дирижировал танцами где-нибудь на вечере… ведь ему не в школу идти, как вам, и не на приём к больным, как мне…

— А кто это, папа?

— Ишь чего захотели, чтобы я знал, кто. Да кому надобно, тот и спит.

Ели, пили, наполняли дом шумом и весельем», — рассказывала в книге «Памятные встречи» детская писательница Маргарита Ямщикова.

Елизавета Мартынова, старшая дочь врача Госбанка Михаила Мартынова, стала слушательницей первого женского набора Академии художеств, считалась признанной красавицей и неоднократно позировала дома коллегам-художникам — Сомову, Бразу и Малявину. В квартире № 12 был создан шедевр Константина Сомова «Портрет дамы в голубом платье», который художник и верный друг Лизы писал более четырёх лет из-за тяжёлой длительной болезни модели.

Дочь директора банка Николая Бояновского Екатерина увлекалась театром и мечтала стать актрисой. И дома, в квартире № 15, и в гимназии, и в педагогическом институте она выступала с монологами, декламировала, играла на фортепьяно. Мечта Екатерины так и не осуществилась, но воплотилась в детях, Сергее и Николае, внуках Екатерине и Михаиле, правнучке Елизавете, — знаменитой актёрской династии Боярских.

В квартире № 25/26 жила семья другого директора банка — Аркадия Шумахера, в том числе дочь, оперная певица Ольга и её муж, композитор Фома Гартман. Вначале супруги работали со своим другом Василием Кандинским, Фома писал музыку к его художественным композициям. Затем они увлеклись мистицизмом, став учениками и последователями Георгия Гурджиева.

После отставки Шумахера в квартире № 25/26 поселилась не менее музыкальная семья — директора Викентия Цехановского, который в свободное от государственных финансов время выступал под псевдонимом ВЭЦ в частных оперных антрепризах — «Товариществе русских оперных артистов», «Итальянской опере», «Летнем театре» в Ораниенбауме. Его супруга Софья Бураго преподавала в Консерватории, а их дочь Вера стала оперной певицей.

В самом узком месте двора окна квартиры № 25/26 находятся всего в трёх метрах от окон квартиры № 43/51, где проживал другой врач Госбанка Сергей Жемчужников. Отец семейства был племянником авторов Козьмы Пруткова и нередко играл в любительском театре Шереметевых, а его жена была внебрачной дочерью композитора Рубинштейна и падчерицей не менее знаменитого пианиста и педагога Теодора Лешетицкого.

Несложно представить, как полон был такой дом звуками прекрасной музыки. Стоит упомянуть, что Сергей Прокофьев неоднократно посещал Госбанк в качестве гостя семьи управляющего Алексея Коншина в его квартире № 4/32.

«У Коншиных всегда парадно и меньше чем во фраке к ним хоть и не являйся. Была сегодня музыка, было пение, молодёжь и публика постарше, танцы и „винт“. Вначале я скучал и не знал, куда себя девать; меня заставили сыграть „Полонез“ Шопена и мой „Гавот“; и то, и другое имело успех, какие-то барышни подходили ко мне с расспросами, но мне не понравились они и я отвечал коротко. Когда меня усадили играть в „винт“, я сразу обрадовался. В „винт“ я играю с двенадцати лет и играю, кажется, недурно, а сегодня мне везло», — записал в дневнике Сергей Прокофьев.

Карточные игры были распространённым досугом, но азарт и неограниченный доступ к государственным деньгам должны были привести к неприятностям. У кассира Государственного банка Семёна Брута была неплохая должность, казённая квартира на четвёртой лестнице и пагубное пристрастие к карточной игре. Однажды, проиграв все наличные деньги, он перешёл двор, поднялся в отделение и взял пачку казённых кредитных билетов, но проиграл и её, а на следующий день старший кассир объявил о грядущей проверке кассовых книг. Пробегав весь день по знакомым, но так и не сумев занять нужной суммы, Семён Аркадьевич вернулся домой и повесился. За свою карьеру кассир успел подписать десятки тысяч банкнот, а по игроцкой традиции вещи повешенного приносят удачу, вот и пошёл по столице слух, что брутовский рубль нельзя проиграть. Игроки отдавали по тридцать номиналов за заветную банкноту, и, сложенная в восемь раз, хранилась она в портмоне или за обшлагом, ожидая самого последнего кона.

В 1880-х годах внутри квартала между Екатерининским каналом и Садовой улицей были возведены казармы низших чинов. Эти здания носили сугубо функциональный характер и не отличались особой архитектурной композицией, но, тем не менее, весьма удачно вписывались в существующий ансамбль Кваренги.

Комиссия Горфинотдела в 1920 году наглядно описала разницу между угловым домом и казармами.

«Угловой жилой дом каменный в пять этажей с нежилым подвалом и семью каменными лестницами, с несгораемыми междуэтажными перекрытиями. Имеется три лифта. Отопление печное, освещение электрическое, стропила и кровля железные, фасады штукатуренные простые. Внутренняя отделка также простая: полы паркетные, стены оклеены простыми обоями. При квартирах имеются водопровод, ватерклозеты и ванные.

Квартиры казарменного корпуса имели водяное отопление, водопровод, электрическое освещение и уборные. Отделка простейшая: полы деревянные дощатые», — информация из архивного дела «О домах Горфинотдела».

В целом, переселение в казармы из углового здания считалось серьёзным поражением. Например, одна из немногих женщин, проживавших в угловом здании — кассирша банковской столовой Наталья Глушкова была при очередном переселении чиновников выселена в казармы, хотя на решении Хозяйственного комитета управляющий канцелярией банка Иван Назимов написал, что её в силу «высокой образованности и интеллигентности в казармы перемещать неудобно». В какой-то момент под размещение 13 казаков конвоя, охранявших деньги при перевозке в отделения, отвели помещение в здании электростанции. Когда же нарушение техники безопасности решили устранить, казаков также переместили в казармы, выселив в город несколько низших служащих.

Сотрудники электростанции занимали достаточно привилегированное положение среди нижних чинов — они были обеспечены индивидуальными квартирами. Например, петербуржец, бомбардир-лабораторист Конно-артилерийской бригады Виктор Лаврентьев в 1890-х годах поступил на службу в банк электромонтёром. Получил служебную квартиру и успешно работал в банке до революции, дав достойное образование и воспитание семи детям — которые здесь же родились и были крещены в домовой церкви. Хотя революцию Лаврентьев не принял, но исправно выполнял свою работу и на электростанции Горфинотдела. В начале этой публикации уже упоминалось о его трагической гибели в годы блокады.

Отреставрированные интерьеры бывших квартир чиновников Государственного банка, переоборудованные в учебные помещения. Фотографии Юрия Молодковца

От революции до наших дней

В ночь на 25 октября 1917 года Гвардейский флотский экипаж получил приказ занять главное здание Государственного банка на Садовой улице. К 6 часам к зданию банка подошёл отряд, который был пропущен на территорию банка без всякого сопротивления. Приходящие на службу чиновники вынуждены были предъявлять пропуска и матросам, и прежней охране банка. Однако они категорически отказались выдавать наличные на «дело революции» в нарушение действовавших законов, то есть объявили забастовку. Саботаж сотрудников банка длился почти месяц. Несмотря на угрозы, чиновники прятали ключи от кладовых, не выходили на работу, блокировали двери касс. Решающим аргументом стала угроза лишения казённых квартир, и в конце ноября кассиры всё-таки выдали первые 5 миллионов рублей в счёт 25-миллионного аванса Совету Народных Комиссаров.

После переезда Народного банка и правительства в Москву в 1918 году основное здание вскоре было отдано под городские финансовые учреждения, в том числе Горфинотдел. В жилом корпусе провели уплотнение, к служащим банка начали подселять посторонних лиц. Любопытно, что на работу по учёту свободных комнат был назначен бывший диакон церкви Госбанка Алексей Евсеев, оставшийся после её ликвидации без средств к существованию с десятью детьми на руках.

В 1930 году в основном здании разместился и Ленинградский финансово-экономический институт, часть его преподавателей также получила комнаты в жилом доме.

Сегодня, когда весь комплекс зданий бывшего Ассигнационного, а затем — Государственного банка занимает Санкт-Петербургский государственный экономический университет, одним из его корпусов является исторический жилой дом. Студенты, преподаватели и служащие СПбГЭУ давно привыкли к необычным интерьерам с лепниной и кафельными печами. Парадную винтовую лестницу, увенчанную огромным световым фонарём, на которую по прихоти архитектора выходили окна всех квартир, теперь называют Лингвобашней.

Говорят, что в конце XIX века в «башне» всегда было нестерпимо холодно, и жильцы старались проскочить к своим квартирам, не задерживаясь на лестнице без причины. Новый архитектор банка, опасаясь осадки грунта, отрядил рабочих вскрыть в башне полы. На глубине 1,5-2 метров рабочие наткнулись на скопление обгоревших бычьих рогов и костей, затем под толстым слоем пепла неожиданно обнаружили дубовую колоду, а в ней — хорошо сохранившийся скелет, лежавший головой на восток. Захоронение немедленно перенесли, и с тех пор парадная лестница славится своим особым микроклиматом. Сегодня в угловом здании на первых трёх лестницах расположились международные службы СПбГЭУ, подготовительное отделение и языковые кафедры. Каждый день бывшие квартиры чиновников банка наполняются иностранными студентами, в коридорах и аудиториях слышна иностранная речь, а по лестницам скользят неуловимые призраки гения места.