Ревизор

После войны

Когда нашли наконец сестру, та очень скоро умерла из-за ослабленного сердца. Отец мне сказал, что я теперь старшая, должна идти на работу, то есть без девятого-десятого классов. Поступай, мол, в техникум, чтобы быстрее получить специальность. Нашли какой-то справочник, полистали и остановились на финансово-кредитном техникуме в Ленинграде. У нас и знакомые там были, и общежитие предоставлялось. Техникум оказался сильным, даже в те годы проходной балл был высокий. Он выпускал специалистов для работы в органах Минфина. В числе вступительных экзаменов было две математики: письменная и устная. Математику я хорошо знала, так что обе сдала на «отлично», а диктант — на четвёрку. Училась с удовольствием, практику мы проходили в районных финансовых отделах, которые подчинялись Ленгорфинотделу, преобразованному позднее в Комитет финансов.

Опыт ветеранов

В те годы действовали Центральные финансовые курсы повышения квалификации на Торжковской улице. Все новые ревизоры направлялись туда —со всей России, с отрывом от производства. В основном там преподавали пенсионеры. Катерина Николаевна Фаддеева объясняла, как нужно вести себя на проверках. Предупреждала, что ревизоров нигде не любят — мы должны это понимать, что бы нам ни говорили в глаза. Если хвалят, это лесть. Потом я убедилась в подобном сама, работая ревизором. Повторяла урок уже своим ученикам.

Катерина Николаевна делилась секретами — как снимать кассу, как грамотно работать с наличными. Поняла тогда и много раз убеждалась позже, что в нашем городе качество и подход деятельности контрольно-ревизионных управлений выше всех в Советском Союзе. Во многом — благодаря ветеранам. Обмен опытом у нас был очень развит. Позже, когда моим полем деятельности как ревизора стал Калининский район, раз в месяц обязательно проводилось совещание, где собирались все районные ревизоры, и кто-то из старших специалистов докладывал, где, что, каким образом обнаружил. Другие «наматывали на ус», слушали и записывали.

Зачем едет ревизор

Ревизия — это контроль. Финансовые органы занимаются контролем за расходованием государственных средств и имущества. То есть всего, что было создано, построено, сделано за счёт государства. В свою очередь, государственные средства подразделяются на многие уровни: есть и местный бюджет, и районный, и городской…

Задача ревизора — проверка сохранности и целевого расходования средств. Все бюджетные средства выделяются на что-то конкретное: есть смета, в которой обязательно чётко расписаны: счета, направления, что идёт на зарплату и так далее. Расходование должно быть таким, как утверждено по смете. Если по данной статье не хватило денег, без согласования нельзя забираться в другие статьи. Ревизор проверяет, на что конкретно потрачены средства. Даже если не на личные нужды, а на что-то в принципе полезное для организации, но не целевое — всё равно нарушение.

Первый рабочий день

Сейчас, чтобы устроиться в контрольно-ревизионное управление, надо пройти через конкурс, раньше достаточно было опыта работы в финансовой системе. Когда я окончила техникум, требовалось отработать три года по распределению. В основном направляли в районные финансовые отделы и даже в Ленгорфинотдел. Мне досталось распределение экономистом в Госрезервы. Они были образованы по особому указанию И. В. Сталина для создания запасов на случай войны. Многое в этом учреждении было засекречено. Я вышла на работу, а предшественница на пенсию так и не ушла. Немного расстроилась, но делать нечего, пришлось идти в бухгалтеры. Отработала два года, и главный бухгалтер меня пожалела — понимала, что мечтаю о другой работе, — в общем, отпустила. И я пошла работать в Калининский район, в райфинотдел, меня определили в инспекцию государственных доходов. Проверяла централизованные бухгалтерии детских садов, школ и интернатов.

Моя первая ревизия была в спортшколе. Конечно, я готовилась. Старалась не показывать волнения. Но вдруг заметила, что у директора затряслись руки. Как позже выяснилось по устному сигналу, часть помещений спортшколы нелегально сдавалось, а в столе у директора лежали наличные деньги. Само собой, что я не была уполномочена проверять директорский стол, мне бы это даже в голову не пришло. Но свою первую свою проверку я выполнила с честью.

Будни ревизора

Как ревизор, я побывала в разных ипостасях. Была и заместителем руководителя. Тогда был расписан каждый день на неделю вперёд: какой акт принимаю, от кого, во сколько. Любой ревизор с объекта мог позвонить мне домой со срочным вопросом. Впрочем, когда начались 1990-е, в подконтрольных организациях стали хитрить: ставили прослушки на телефоны в кабинетах, предоставляемых ревизорам, поэтому по телефону общались мало.

Решающим фактором проверки становилась внезапность. План проверок не раскрывался. Ревизию ждали в среднем раз в два года, но когда конкретно — секрет. Я даже своим коллегам-ревизорам не говорила заранее, куда идём, только точку встречи — например, метро. Они и не спрашивали.

Загрузка на ревизии обычно колоссальная, решения принимаются на ходу. Головы вообще не поднимаешь, постоянно в напряжении. День пролетает незаметно. Вроде только пришёл — вот уже шесть вечера. Знаний требуется много. Без хозяйственной стороны вопроса не обойтись: проверяешь, например, больницу, — иногда надо понять, данное лекарство необходимо было купить или нет. Так нарабатывался кругозор.

На объекте

Когда приходили на объект, предъявляли удостоверения. Людей в бригаде бывало по-разному: от двух-трёх человек до пяти-семи. В первую очередь просили обеспечить отдельным помещением. Все ревизоры должны были работать в одной комнате, вместе. На дверях объявление: «Здесь работает комиссия КРУ». Еду раньше брали с собой: микроволновок не водилось, просили только чайник и воду. Документы несли в нашу комнату. На ночь её закрывали, бывает, даже опечатывали.

Обычная практика — приносили документы за последние два года. Комната вся была завалена огромными папками. Проверяли выборочным путём. Задача руководителя ревизионной комиссии — определить, что именно взять из папок и какому ревизору отдать. Себе как руководителю бригады всегда брала самые трудные вопросы.

Когда создали централизованные бухгалтерии, проще не стало. Например, в Калининском районе сто детских садов — все объединены одной бухгалтерией. Зарплата только за месяц — это гора папок, а нам несут за два года. Причём какой-то процент от ста учреждений нужно проверить с выходом на место — то есть не только документально. На проверку по инструкции раньше давали месяц, после централизации в крайнем случае — три. Если тяжело уложиться, надо продлевать срок, ставить в известность руководителя объекта, писать докладную записку, объяснять причины задержки...

«Золотая жила»

Если находишь нарушение, сразу о нём говорить нельзя. Продолжаем работать с документами, и, бывает, тянем до самого конца. Нельзя изымать документ, копировать надо и то осторожно — чтобы не догадались, что мы нашли. За сорок лет, что я отработала в системе Министерства финансов, не было такого случая, чтобы в ходе ревизии вообще ничего не обнаружилось. Хоть какое-то нарушение или ошибка есть непременно.

Обнаружив недочёт, продолжаешь проверки. Если нарушения идут дальше, надо определить, нечаянно это получилось или вошло в систему. Это почти всегда заметно. Когда системность и намеренность нарушений явно прослеживается — значит, ревизор напал на «золотую жилу» — таков наш ревизорский термин.

На «жилу» нападают обычно по косвенным признакам. Например, вижу много счетов за междугородние переговоры. Телефоны в организации находятся в кабинетах у бухгалтера, замначальника, начальника. Замечаю, что в счетах не Москва, а другие города. Счета на баснословные суммы — значит, надо разбираться. В инструкции такая ситуация не описана, нужно решать самостоятельно.

Другой пример: главную бухгалтерскую книгу писали от руки. Учёт идёт помесячно, на первое число. Из опыта знаем, что обычно в декабре проходят исправительные проводки. Они пишутся красным. И вдруг натыкаешься на такую красноту, совершенно непонятно, что на что исправляли! Требуешь документ, на основании которого исправили, и в нём уже обнаруживаются огромные списания...

Тренды нарушений

Раньше — после войны и в советское время — было больше нарушений с материальными ценностями. Особенно с наличными. Было очень много нарушений по кассе. Где-то не хватало одежды, техники, был недостаток в отдельных товарах потребления. Это вынуждало людей идти на ухищрения, что и становилось основой для махинаций. В открытую действовали нечасто. Чаще понемногу нарушали должностные обязанности. Не каждый преподаватель, скажем, музыкальной школы мог приобрести себе личный музыкальный инструмент. Брали с работы, — и давали уроки на дому, негласно, себе в карман.

Однажды был сигнал из Дома пионеров. Потребовалось снять, в смысле зафиксировать, наличие аккордеонов и баянов. Возникла проблема: преподаватель понимает разницу между аккордеоном и баяном, а я — нет. Ходим по кабинетам, считаем, все подозрительно ухмыляются. По лестницам то ли баяны, то ли аккордеоны носят взад-вперёд. Наконец, говорю: «Все баяны и аккордеоны в одну комнату, пожалуйста». По инструкции такое требование вполне допустимо. Когда собрали все инструменты вместе, сразу стало понятно, сколько не хватало.

Выяснилось, что все недостающие инструменты в целости и сохранности, но по домам у педагогов. Один сознался, другой сознался — все готовы отправиться домой и привезти. Что с ними делать? Подумали и решили: взыскать деньги по стоимости проката.

Без имени и без изменений

Раньше рассматривались все анонимки. Писали нам в КРУ, и управление их регистрировало. Даже когда с нас сняли обязательства по проверкам анонимных писем — во времена М. С. Горбачёва, мы всё равно с ними знакомились. Утром приходишь на работу, смотришь, а доносов опять полно: в двери была устроена специальная щель для них. Чаще всего сотрудники предприятий сообщали о каких-нибудь махинациях с зарплатой. Я была обязана перепроверить всё, причём не поднимая вопрос о том, кто конкретно что написал. Соблюдалась сугубая секретность, старались не подвести авторов. Некоторые письма были подписаны сразу несколькими фамилиями, но внизу, в приписке, их просили не разглашать.

Когда я уже работала с госдоходами, вела промышленную сферу, у коллег-налоговиков начались изменения в условиях работы. Москва вдруг приняла решение: процент от обнаруженных налоговиками недоплат пойдёт им в фонд. Потом и наших наиболее опытных сотрудников собрал руководитель, сказал, что из столицы пришло такое же предложение: процент от обнаруженных нарушений — с какой-то определённой суммы — отправлять в наш фонд. Мы это обсудили, и я решительно сказала, что ревизор не должен думать о том, сколько получит с обнаруженных нарушений. Наш главный всех выслушал и резюмировал, что мы не согласны на поступившее предложение. Так и ответили в Москву. Через какое-то время всё отменили — эксперимент не удался.

Новое и неизменное

С началом рыночных отношений система изменилась кардинально. С каждым годом нарушений было всё больше. Тогда решили, что ревизоры должны проводить и профилактическую работу, заодно поднимая финансовую грамотность. По окончании ревизии мы как обычно формировали дело, нумеровали страницы и сдавали в комитет финансов — в архив на десять лет. Но теперьна этом тема не закрывалась, по результатам проверки мы должны были провести совещание с работниками проверенной организации, доложить коллективу результаты нашей работы, объяснить так, чтобы всем было понятно, что именно мы нашли и к чему это вело. Чтобы впредь таких ошибок и нарушений они не совершали.

В ревизорской работе очень важна внимательность, поскольку мы работаем с большимицифрами, множеством бумаг и так далее. И это всем понятно и очевидно.Когда Екатерина Николаевна Хадеева писала о своей работе во время блокады, она главным качеством ревизора называла честность. Ревизор не имеет права преувеличивать или иным образом искажать действительность. Мы работали строго по положению о КРУ, где были чётко определены наши права и обязанности. Ветераны учили нас помнить, что представляем интересы государства.