Ленинградские финансисты

Бюджет 1939 года

Это были 1938–1939 годы (точнее дату трудно назвать — подводит память). Но дело не в дате. Был составлен план работ по составлению бюджета, установлены сроки, и всё шло установленным порядком. Но вот как-то к вечеру нас пре-дупредили, чтобы мы не расходились по домам. В девятом часу вечера нам объявили, что к утру завтрашнего дня должны быть составлены контрольные цифры по бюджету, материал должен быть отпечатан и представлен в тот же день Исполкому. Предстояла ночная работа. На выбор нам предложили или горячий ужин, или бутерброды и пирожные с чаем, чтобы мы могли ночью подкрепиться; машинистки были вызваны к 6 часам утра. Таким образом, все условия для работы нам были созданы, и всё теперь зависело от нас.

Но как нам быть? Ни отделы Исполкома, ни Плановая комиссия уже не работали, не с кем было связаться и получить необходимые данные. Всё это, честно говоря, поставило нас в тупик, но выхода другого не было, приходилось рассчитывать только на самих себя, не говоря уже о пониженной работоспособности ночью. С последним мы могли бороться, мобилизовав свою волю, ну а как быть с материалом? И вот здесь сказалось необходимое (если можно так сказать) свойство специалиста — эрудиция, хорошее знание отрасли хозяйства, широта государственного мышления, знание и понимание задач, поставленных партией и правительством, и при всём этом — наличие у себя лично в столе необходимых отчётных цифровых данных за ряд лет.

Известно, что все дела сдаются в архив, и поэтому каждый специалист должен вести учёт важнейших необходимых данных и иметь их всегда у себя под рукой. Он должен быть также в курсе потребностей отрасли, её развития. И вот во время этой ночной работы начались самые энергичные поиски в ящиках столов различных справок, отчётных и других данных. Руководство было с нами тоже до глубокой ночи, помогая своими советами, знанием.

Эта ночная работа была для нас, молодых специалистов, большим экзаменом на зрелость. Осталась на всю жизнь ещё одна заповедь для специалиста ­— быть всегда во всеоружии, накапливать постоянно, изо дня в день, необходимые материалы и держать их в систематизированном порядке. К 5-6 часам утра контрольные цифры с необходимыми обоснованиями были составлены, спать уже не хотелось, домой возвращаться не было смысла — впереди предстояли неотложные текущие дела рабочего дня. Мы пили чай, доедали оставшиеся бутерброды и пирожные, обменивались шутками и были счастливы, что дело мы сделали.

Бюджет 1942 года

За несколько дней до 1 января 1942 года заведующего Горфинотделом И. В. Гужкова и меня вызвали к председателю Ленгорисполкома П. С. Попкову. Когда мы вошли в кабинет председателя, обратили внимание, что П. С. Попков был несколько взволнован. Мы молчали и ждали, что он скажет, а в те времена можно было ожидать всего, но он спокойно сказал: «Вам необходимо срочно вылететь в Москву в Совнарком и наркомат с бюджетом — таково указание А. А. Жданова, он предоставляет свой самолёт, и вас будут сопровождать истребители, а обстановка позволяет лететь».

Ночью 4 января 1942 года нас, то есть И. В. Гужкова, меня, представителя Ленплана В. А. Алексеева и заведующего Горздравотделом Г. С. Левина доставили на машине на аэродром, который, как мне помнится, находился на Гражданке. В помещении, куда нас привезли, было холодно и темно, было много военных. Через час-полтора нам было объявлено, что самолёт готов и нам надо идти на посадку. Помню как сейчас, ко мне подошёл командир самолёта и спросил: «Вы не боитесь, ведь мы будем лететь через линию фронта?». Я ответила: «Нет», — хотя мне было и страшно. Когда мы вошли в самолёт, сразу обратили внимание на то, что в центре находится зенитка, дуло её выходило в большое отверстие вверху. Рядом стоял зенитчик. В самолёте было очень холодно. Летели мы над Ладожским озером очень низко, казалось, что вот-вот самолёт пойдёт по льду.

На протяжении полёта нас сопровождали четыре истребителя. Зенитчик всё время вращал зенитку. Сидели мы довольно плотно, чтобы согреться, и молчали. Все мы четверо были одеты в тёплые штаны и ватники, но это нас не спасало от проникающего под одежду холода. Не успели мы отлететь, как вдруг услышали голос командира, сообщившего, что самолёт дальше не полетит, и что есть приказ приземлиться в районе Хвойны, так как в направлении Москвы идут ожесточённые бои. Наш самолёт и два истребителя приземлились в Хвойне на каком-то самодельном аэродроме, недалеко от центра. На аэродроме нас ожидал председатель Хвойнинского райисполкома. Встреча была тёплая, трогательная. Он сообщил нам, что в Хвойне мы будем находиться до тех пор, пока не прекратятся бои.

На машине нас доставили в райисполком, и каково было наше радостное удивление, когда на столе мы увидели тушёное мясо с картошкой и хлеб. Трудно представить наше состояние, если учесть, что в Ленинграде в это время уже были введены очень жёсткие нормы на все виды продуктов. После отдыха и плотного завтрака мы отправились к одной колхознице на ночлег. При входе в хату В. А. Алексеев увидел чудесного кота и сказал хозяйке: «У вас ещё живы коты, а мы уже всех съели», чем привёл хозяйку в волнение, а от нас получил «нагоняй».

Через сутки из Хвойны мы полетели в Москву, куда прибыли благополучно. На всём протяжении полёта нас сопровождало несколько истребителей, два из них куда-то исчезли; говорили, что они приняли воздушный бой. Остальные истребители нас покинули за несколько километров до Москвы. В Москве в Совнаркоме и Наркомфине нас, голодающих из блокадного Ленинграда, встретили тепло и радушно. К нашим услугам были предоставлены гостиница «Метрополь» и столовая Совнаркома.

Сейчас, когда вспоминаешь встречу с товарищами в Наркомфине, делается и грустно, и смешно. Смешно потому, что многие нам несли хлеб, солёные огурцы, варёную картошку и даже сахар, а начальник управления финансирования соцкультурных мероприятий А. И. Коршунов притащил нам полмешка сырой картошки с тем, чтобы мы взяли с собой в Ленинград. В этот раз мы в Москве были больше недели. Бюджет города Ленинграда был принят на первый квартал 1942 года. После рассмотрения и утверждения бюджета в Совнаркоме РСФСР мы благополучно возвратились в Ленинград. Замечу, что каждого из нас Управление делами Совнаркома снабдило довольно объёмистыми пакетами (сахар, масло, крупа и другие продукты).

По возвращении в Ленинград — в Горфинотдел, мы тогда находились на казарменном положении, я свой паёк отдала бюджетникам, предложив Ядвиге Савич, Ольге Кузнецовой и Варе Вихровой аккуратно и экономно расходовать эти продукты с тем, чтобы сохранить свои силы, продлить жизнь моих товарищей по работе для общего дела в борьбе с врагом.

Местная противовоздушная оборона

С 22 июня 1941 года все работники были зачислены в различные команды МПВО. Территория Ленгорфинотдела со всеми находящимися там постройками входила в состав особого категорийного объекта. Начальником объекта был назначен заведующий Ленгорфинотделом И. В. Гужков.

В первые годы войны враг часто предпринимал воздушные налёты, во время которых на город сбрасывал осветительные ракеты, зажигательные и фугасные бомбы. Как только наступал вечер, над городом устанавливались заградительные аэростаты. Несмотря на принимаемые меры, вражеским самолётам часто удавалось прорваться в город.

От сброшенной воздушным пиратом бомбы загорелись «американские горы». Полыхал огромный пожар и, хотя уже наступил тёмный вечер, было настолько светло, что на сторожевой вышке можно было свободно прочесть печатный текст. Прямым попаданием бомбы была разрушена прачечная, находившаяся во дворе Ленгорфинотдела со стороны Садовой улицы. В прачечной погибла находившаяся там Елизавета Васильевна — домашняя хозяйка, проживавшая на территории объекта Ленгорфинотдела.

Враг часто подвергал город артиллерийскому обстрелу. Вся стена главного здания Ленгорфинотдела, где в годы войны помещался военный госпиталь, была избита осколками артиллерийских снарядов.

В объединённый объект Ленгорфинотдела входили: Ленгорфинотдел, городские управления сберкасс и Госстраха, Финансово-экономический институт, электростанция, медпункт и типография, то есть все организации, расположенные на территории домов по каналу Грибоедова, № 30/32, и Садовой улицы, № 21. Наш объект МПВО имел 4 команды: управления и связи, санитарную, пожарную и аварийно-восстановительную.

В день начала Великой Отечественной войны — 22 июня 1941 года, в 9 часов утра лица, проходившие подготовку МПВО, получили повестки о мобилизации и явке на свои места. Командирами в команде управления и связи были В. В. Петров из Управления госдоходов — позже он ушёл в Народное ополчение, Огрин из Налогового управления, — умер от голода. С 1942 по 1944 год политруками этой команды были М. В. Шаблинская из Штатного управления, а потом И. М. Беляев.

Пожарная команда состояла из работников Облфинотдела, аварийно-восстановительная — из работников Ленгорфинотдела, типографии, электростанции и Финансово-экономического института. Командиром был т. Гордин — инженер проектного института, находившегося в здании по каналу Грибоедова, № 30/32. Политруком была Я. А. Савич.

Санитарная команда состояла из работников сберкассы, командиром была врач здравпункта Ленгорфинотдела Б. Я. Богорад; помощником, а впоследствии и начальником В. Е. Огородникова.

Команда управления и связи состояла из работников Ленгорфинотдела, управлений сберкасс и госстраха. В основной состав её входили В. А. Кан, О. Ф. Кузнецова, Е. А. Якубсон, Е. М. Большакова, Д. Д. Васильев — работники из Бюджетного управления; Н. И. Иванов (умер в 1942 году), Пантелеев (умер в 1942 году), К. И. Рейгес — из Управления госдоходов; Лида Князева, А. Юнманова, Е. В. Плескевич из канцелярии Налогового управления и бухгалтерии; М. А. Ланчина, Е. В. Коновалова, А. К. Голубева, Э. Цирульникова, Тося Давыдова — из Управления финансирования народного хозяйства; В. А.  Примакова — из Управления финансирования жилищно-коммунального хозяйства; Н. В. Гармус, Н. А. Глинзина, Р. М. Птахина-Дворянчикова — из АХО; О. А. Елисеева – из КРУ; О. И. Ферина-Гусарова — из отдела кадров; М. Г. Ершова, Циммерман, К. Калинникова — из управления Госстраха; Данилова и Вера Карчмарчик — из Управления сберегательных касс. В 1942 году команда связи пополнилась окончившими институт А. А. Власовой, Е. А.  Потяговой, Е. Н. Фаддеевой и Е. А. Шока.

В обязанности команды управления и связи входило дежурство во время бомбёжек и артобстрелов на пяти наземных постах территории объекта по два бойца, на вышке здания объекта пост наблюдения и связи круглосуточно осуществлялся одним бойцом, а во время бомбёжки и артобстрела этот пост усиливался до двух бойцов; в ночное время постоянный пост был в бомбоубежище, где дежурил разводящий, в обязанности которого входило своевремен-ное направление дежурных наблюдателей на посты через час в холодное и ночное время, и через два часа в обычное.

Бойцы все посты занимали по расписанию. Результаты наблюдения со всех постов доносились в штаб МПВО объединённого объекта Ленгорфинотдела: направление полёта вражеских самолётов, количество их, место сбрасывания бомб, о сигнализации вражеским самолётам из ближайших к объекту домов — Садовая улица, Мучной переулок. Сигналы подавались врагу лазутчиками, особенно в 1941 год.

Были случаи, когда на крышу нашего объекта падали зажигательные бомбы. Бойцы команды К. А.  Калинникова, В. И. Иванов, М. Г. Ершова, дежурившие на этом посту, гасили их и сбрасывали с крыши. Находясь на вышке и на наземных постах во время бомбёжки, связные подвергались большой опасности. Наши зенитки вели интенсивный огонь по вражеским самолётам, и осколки сыпались на крышу, на вышку, на землю — как горох, а во время артобстрела и близких разрывов снарядов сотрясалось здание. В 1943 году во время дежурства были контужены В. А. Кан, В. Е. Огородникова. Вообще, работу бойцам приходилось нести под непрерывным артобстрелом и бомбёжками.

В сентябре 1941 года Ленинград часто по 5-8 раз в сутки подвергался двухчасовому налёту вражеской авиации. С вышки бойцы с болью видели, как небо пламенело от вспыхнувших в разных концах города пожаров и как, завывая сиренами, мчались по улицам пожарные машины.

Первой жертвой бомбёжки на нашем объекте пал товарищ Циммерман — заместитель начальника Управления Госстраха. Это было 6 ноября 1941 года. Он был назначен по расписанию на пост № 2 за электростанцией, но во время тревоги попросил поменяться на пост № 5, который был у входа в здание с Садовой улицы, № 21, — с Раисой Дворянчиковой-Птахиной. Осколком в самое сердце товарищ Циммерман был убит на посту. Хоронили его как бойца, с почестями.

Во время войны все бойцы команд выполняли свою основную работу с 10 до 19 часов, находились на казарменном положении круглосуточно, отпускались домой только по уважительным причинам. Во время тревоги они оставляли свои рабочие места или казарму и бежали занимать назначенные посты по расписанию. Команды МПВО тоже получили помещение в здании, где было общежитие института. Команде управления и связи дали две комнаты по 25 метров.

В одной комнате старостой была М. А. Ланчина, где жило девять бойцов: М. Г. Ершова, Н. В. Гармус, В. А. Кан, М. А. Ланчина, Е. М. Большакова, Р. М. Арсентьева, Е. В. Плискевич, А. Юшманова и Т. Давыдова. Мария Антоновна Ланчина, хорошая хозяйка, сумела организовать и навести порядок в общежитии-казарме. Это была комната дружной семьи. Из дому были принесены самовар, ковёр, занавески, посуда нужная и всё, что требовалось для 8-9 человек, создавало хоть небольшой уют.

Быт был построен на дисциплине, равенстве, каждый дежурил по комнате, топил печь, убирал комнату, а пилили, кололи и носили дрова на пятый этаж коллективно. Питались днём в столовой объекта, а вечером все вместе ужинали — в 1942 году — это кипяток без сахара, а позднее чай и то, что получали на продовольственные карточки.

Ревизии

В конце 1943 года я в составе бригады из четырёх человек проводила ревизию Райкоммунотдела города Колпино. Бригадиром был Б. М. Файнблут, отдел здравоохранения проверяла М. А. Третьякова. Колпино находилось близко к фронту. В ясный день в бинокль можно было видеть немецкие окопы.

В Колпино из Ленинграда поезд довёз до Ижоры, а до Колпино шли пешком. В пути нас застал обстрел, было очень страшно. Открытое пространство — ни строений, ни деревьев, негде укрыться. Разрывы снарядов. Город Колпино систематически подвергался бомбёжке и обстрелу. Однажды при переходе внутреннего сквера — вышла я из Колпинского финансового отдела и шла в Райкоммунотдел — попала под бомбёжку, где-то близко упала бомба и обрызгала всё вокруг коричневой маслянистой жидкостью. Я стояла за толстым деревом, но брызги попали и на меня.

В Колпино работники райфинотдела угостили нас кислой капустой, а Файнблут — какой-то свекольной настойкой. Жили мы вначале в помещении детского учреждения, а потом на квартире. В начале ревизии, когда мы представлялись председателю Горисполкома, он сказал: «Раз пришла ревизия, значит, мы не забыты, значит, скоро и блокаде конец, дело идёт к тому».

В последние дни пребывания в Колпино начался сильный обстрел. Слышался сплошной гул от разрыва снарядов. Мы ещё не понимали, что началось наступление наших войск. Вечером 18 января 1943 года было объявлено, что наши войска прорвали блокадное кольцо. В нашем общежитии в этот момент я и Е. Н. Фаддеева были в постелях. Услышав, мы вскочили и, кажется, то ли заплясали, то ли закрутились в каком-то вихре. Несмотря на прорыв блокады, обстрел города не прекратился. Немецкие батареи методически обстреливали Ленинград.

Запомнилась мне ревизия, проведённая мною в бане № 32 Ленинского района — сразу же после перевода меня в район. Ревизия бани предусматривалась по плану. Это было первое по итогам моей ревизии уголовное дело, и вышел фельетон в газете «Ленинградская правда», тоже первый и не только по моим работам, но и вообще по актам КРУ Ленинграда.

Хищение денежных средств велось разными способами. Директором бани Юрченко и бухгалтером (фамилию не помню) завышались итоги ведомостей на выплату заработной платы, в других ведомостях к начисленным и выплаченным суммам отдельных работников ставилась впереди суммы единица или в конце суммы «0» или другая цифра, а итоги были уже заранее сбалансированы, кроме графы налогов. Проверкой этой графы и были установлены приписки.

В ведомости на выплату премии за экономию топлива включали лиц, которым выплата премии не была предусмотрена положением. Этих лиц заставляли лишь расписываться в ведомости, а деньги забирал директор — якобы на хозяйственные нужды.

На каждый билет на помывку выдавалось 10 или 15 граммов мыла. Руководство бани и здесь усмотрело свою выгоду. Моющимся выдавали кусочек мыла меньше весом, а плату брали за 15 граммов. Полученную экономию от обвеса продавали, деньги присваивали. Списывали в расход по фиктивным счетам и актам выполненных работ суммы из безлюдного фонда, которые также присваивали. Так, за изготовление новых шкафчиков по счетам с приложением актов приёма работ было списано около 15 тысяч pyблей. Фактически изготовлено новых шкафчиков в каждом классе было от 5 до 10 штук, а все остальные только окрашены, и некоторым сделан ремонт. Таким образом, за счёт завышения объёма работ и фиктивных ведомостей на выплату заработной платы присваивались суммы директором и бухгалтером. Доски были списаны на изготовление шкафчиков тоже в излишних количествах. Главный бухгалтер и директор были осуждены и приговорены к разным срокам заключения.

Сгущёнка и пустота

Во время блокады в КРУ работало всего пять девчонок. За каждой был закреплён ряд предприятий, которые проверялись два раза в год. Например, был прецедент в больнице имени Куйбышева — ныне Мариинская. Вот как это случилось: «Я лично пересчитывала все ящики, банки, мешки. На самых верхних стеллажах стояли банки со сгущёнкой (тогда в Советском Союзе сгущённое молоко не выпускали, это были поставки союзников), я их снизу пересчитала не снимая, — поверила директору больницы, что они непочатые. А когда стала взвешивать мясо, обнаружила недостачу. Директор обвинил меня в неправильном взвешивании, но не сразу на складе, а уже в конторе, когда стала составлять акт. Я возмутилась, решила вернуться на склад и всё перевесить, а заодно решила и банки со сгущёнкой пересчитать. Забралась на стеллаж, задела одну, а она упала с полки и как мячик подскочила. Оказалось, что все банки были пустые. Так было раскрыто дело об этом крупном хищении».

Ревизией были установлены факты необоснованного списания денежных средств, причём довольно хитрое сокрытие этих фактов — отнесение затрат не на те балансовые счета и статьи расходов. По окончании ревизии я сказала директору института, что главного бухгалтера и кассира надо освобождать от занимаемой должности по недоверию. Он согласился и тут же спросил у меня: «А кого Вы можете порекомендовать?» Я назвала Л. В. Снегову, так она и ушла в этот институт работать главным бухгалтером. При ревизии больницы в городе Зеленогорск по кассе была установлена недостача около 4 рублей. В то время я была бригадиром.

В. И. Проскуряков составил акт по проверке кассы, включил в акт ревизии больницы и стал настаивать, чтобы включить эту недостачу в сводный акт. Я пыталась доказать ему нецелесообразность включения этой недостачи в сводный акт, так как сумма была незначительная, и недостача внесена в кассу. Ревизор тогда мне сказал: «Когда я работал счетоводом на Путиловском заводе, за такую сумму недостачи снимали с работы так, что нигде потом было не устроиться. А вы, молодёжь, считаете эту сумму малой. Так вы и не заметите, как в дальнейшем будете считать недостачу в десятки рублей мелкой».

Суть этого его справедливого замечания, к сожалению, я поняла значительно позже. А ведь, действительно, у нас в стране дана классификация — недостачи до 50 рублей относить к мелким. Существует эта оценка и на сегодня. Но мы, как ревизоры, знаем, к какому ущербу это приводит.

Божий промысел

С нами проводили строевые занятия, учили стрелять из боевой винтовки, бросать бутылки с горючей смесью. После того как сомкнулось кольцо блокады, сгорели Бадаевские склады, до минимума снизилась норма хлеба. Голод, частые бомбёжки, обстрелы... Появилась цинга и дистрофия, но люди продолжали работать для фронта и несли дежурства по противовоздушной обороне. Не стало воды, электрического света, перестала действовать канализация, не ходил транспорт, и ещё вдобавок ко всему ударили сильные морозы. Казалось, что город вымер, но люди жили, работали и боролись. Никто не думал, что завтра, ежеминутно, ежечасно может умереть, а были моменты, когда минута решала жизнь. Особенно мне запомнилось: осколками выбило стекло в комнате, где мы работали, и осколок пролетел буквально в двух сантиметрах над моей головой, пробив стену.

Однажды я шла по Невскому проспекту и, не доходя до Аничкова моста, у Дворца пионеров меня остановил начальник планового отдела Управления предприятиями коммунального обслуживания Коваленко. В это время начался обстрел. Снарядом на мосту был убит и ранен десяток людей. Если бы я не задержалась, то погибла бы.

Весной пошли первые трамваи. Однажды я возвращалась в казарму, спешила сесть в трамвай, когда он уже тронулся, но сорвалась и упала. Трамвай ушёл. Начался сильный обстрел. Я пошла пешком по Университетской набережной через Дворцовый мост, вышла на Дворцовую площадь и увидела, что стоит на повороте с Дворцовой площади на Невский проспект тот трамвай, в который я хотела сесть. В трамвай попал снаряд. Были раненые и убитые, из вагонов сочилась кровь.

На углу канала Грибоедова и Невского проспекта находилась столовая, к которой мы были прикреплены на питание. В один из дней я пообедала и вышла одеваться, а в это время снаряд попал в окно столовой, и все, кто там был, погибли, меня же в раздевалке только тряхнуло.